|
· Екатерина Юрьевна, а почему бы вам к старшему сыну не уехать?
· Он зовет все время, приезжай, мама, да приезжай. А кому я там нужна?! У него своя власть... жена така дикая, не приведи господь. Город Ростов... Я не привычна к ихней жизни. Ковунчика своего летом не попробуешь, все с чужого огорода. А я люблю вино делать. Вот осень подойдет, соберу винограду, натолку бочки две вина... Сосед меня пьяницей обзывает. А кто-нибудь меня под забором видел, чтоб я валялась?! Я выпью стаканчик-два да сидю дома, с качками говорю. А Эдельстар сам не выпьет — дачникам сбережет. А ка-ко вино в августе — уксус голимый. Да еще табаку подсыплет, чтоб дурнее было. Ух, хулиган! А меня пьяницей обзывает, ескина мать! Нет, добры люди, не поеду я никуда. Тут у меня батька с мамкой закопаны, и я тут опрокинуться хочу. Еще организм, слава те господи, работает: цибуля, картоха, вино — все перерабатывает. А не будет организм работать?! Обдерут и отнесут Екатерину Юрьевну к батьке с мамкой. Кой раз решусь пореветь, а слезы не капают — кончились давно. Так и реву всухомятку. Мужа меня лишила ежевчина, сына люди укокошили, а я все живу, живу...
На прощанье мы трубу ей все-таки «свертели» из брошенного ведра. Натаскали глины, песку из-под «обрива» для всякой заделки, керосину два ведра полных приволокли. Обрадовалась она, как дитя малое, когда мы забрали ее старые, чиненые сетки и оставили свои шелковые, новехонькие. Нагрузила нас ковунчи-ками, дынями со своего огорода, подсолнухов наломала на дорожку. Приглашала на новое вино. «Пишите, пишите... Не отпишу, а читать стану, вспоминать...»
Так и осталась Косметика опять одна-одинешенька над обрывом, в котором просила выкопать «дирку», у своей разбитой и никем не починенной, не согретой жизни.
Кому случится быть в тех местах, загляните на хутор Левонидово к Екатерине Юрьевне, кланяйтесь от нас, «свертите» чего-нибудь по хозяйству.
|
